Неточные совпадения
Я лежал
на диване, устремив глаза в потолок и заложив руки под затылок, когда Вернер взошел в мою комнату. Он сел в кресла,
поставил трость в
угол, зевнул и объявил, что
на дворе становится жарко. Я отвечал, что меня беспокоят мухи, — и мы оба замолчали.
Я взошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель.
На стене ни одного образа — дурной знак! В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи,
поставив в
угол шашку и ружье, пистолеты положил
на стол, разостлал бурку
на лавке, казак свою
на другой; через десять минут он захрапел, но я не мог заснуть: передо мной во мраке все вертелся мальчик с белыми глазами.
Катерина Ивановна взяла Лидочку, сняла со стула мальчика и, отойдя в
угол к печке, стала
на колени, а детей
поставила на колени перед собой.
С молитвой
поставив свой посох в
угол и осмотрев постель, он стал раздеваться. Распоясав свой старенький черный кушак, он медленно снял изорванный нанковый зипун, тщательно сложил его и повесил
на спинку стула. Лицо его теперь не выражало, как обыкновенно, торопливости и тупоумия; напротив, он был спокоен, задумчив и даже величав. Движения его были медленны и обдуманны.
На другой стене висели ландкарты, все почти изорванные, но искусно подклеенные рукою Карла Иваныча.
На третьей стене, в середине которой была дверь вниз, с одной стороны висели две линейки: одна — изрезанная, наша, другая — новенькая, собственная, употребляемая им более для поощрения, чем для линевания; с другой — черная доска,
на которой кружками отмечались наши большие проступки и крестиками — маленькие. Налево от доски был
угол, в который нас
ставили на колени.
Она была
на угле и, тупо
поставив узкие ножки в высоких ботинках, видимо робея, катилась к нему.
Одну из них, богиню Молчания, с пальцем
на губах, привезли было и
поставили; но ей в тот же день дворовые мальчишки отбили нос, и хотя соседний штукатур брался приделать ей нос «вдвое лучше прежнего», однако Одинцов велел ее принять, и она очутилась в
углу молотильного сарая, где стояла долгие годы, возбуждая суеверный ужас баб.
Пока мы шли из гостиной и садились, Федор Михеич, у которого от «награды» глазки засияли и нос слегка покраснел, пел: «Гром победы раздавайся!» Ему
поставили особый прибор в
углу на маленьком столике без салфетки.
Я отправился по этой тропинке; дошел до пасеки. Рядом с нею стоял плетеный сарайчик, так называемый амшаник, куда
ставят улья
на зиму. Я заглянул в полуоткрытую дверь: темно, тихо, сухо; пахнет мятой, мелиссой. В
углу приспособлены подмостки, и
на них, прикрытая одеялом, какая-то маленькая фигура… Я пошел было прочь…
Мы вошли в дом. Молодой малый, в длинном кафтане из синего толстого сукна, встретил нас
на крыльце. Радилов тотчас приказал ему поднести водки Ермолаю; мой охотник почтительно поклонился спине великодушного дателя. Из передней, заклеенной разными пестрыми картинами, завешенной клетками, вошли мы в небольшую комнатку — кабинет Радилова. Я снял свои охотничьи доспехи,
поставил ружье в
угол; малый в длиннополом сюртуке хлопотливо обчистил меня.
В буфете, занятом офицерами, маленький старичок-официант, бритый, с лицом католического монаха, нашел Самгину место в
углу за столом, прикрытым лавровым деревом, две трети стола были заняты колонками тарелок,
на свободном пространстве
поставил прибор; делая это, он сказал, что поезд в Ригу опаздывает и неизвестно, когда придет, станция загромождена эшелонами сибирских солдат, спешно отправляемых
на фронт, задержали два санитарных поезда в Петроград.
Клим сел против него
на широкие нары, грубо сбитые из четырех досок; в
углу нар лежала груда рухляди, чья-то постель. Большой стол пред нарами испускал одуряющий запах протухшего жира. За деревянной переборкой, некрашеной и щелявой, светился огонь, там кто-то покашливал, шуршал бумагой. Усатая женщина зажгла жестяную лампу,
поставила ее
на стол и, посмотрев
на Клима, сказала дьякону...
Самгин внимательно наблюдал, сидя в
углу на кушетке и пережевывая хлеб с ветчиной. Он видел, что Макаров ведет себя, как хозяин в доме, взял с рояля свечу, зажег ее, спросил у Дуняши бумаги и чернил и ушел с нею. Алина, покашливая, глубоко вздыхала, как будто поднимала и не могла поднять какие-то тяжести.
Поставив локти
на стол, опираясь скулами
на ладони, она спрашивала Судакова...
Самгина подбросило,
поставило на ноги. Все стояли, глядя в
угол, там возвышался большой человек и пел, покрывая нестройный рев сотни людей. Лютов, обняв Самгина за талию, прижимаясь к нему, вскинул голову, закрыв глаза, источая из выгнутого кадыка тончайший визг; Клим хорошо слышал низкий голос Алины и еще чей-то, старческий, дрожавший.
Опять появились слуги: каждый нес лакированную деревянную подставку, с трубкой, табаком, маленькой глиняной жаровней, с горячими
углями и пепельницей, и тем же порядком
ставили перед нами. С этим еще было труднее возиться. Японцам хорошо, сидя
на полу и в просторном платье, проделывать все эти штуки: набивать трубку, закуривать
углем, вытряхивать пепел; а нам каково со стула? Я опять вспомнил угощенье Лисицы и Журавля.
Таким образом, когда другие разъезжали
на обывательских по мелким помещикам, он, сидя
на своей квартире, упражнялся в занятиях, сродных одной кроткой и доброй душе: то чистил пуговицы, то читал гадательную книгу, то
ставил мышеловки по
углам своей комнаты, то, наконец, скинувши мундир, лежал
на постеле.
— Ну, вот и князь наш объявился, — сказал он,
ставя чайник среди чашек и передавая хлеб Масловой. — Чудесные штуки мы накупили, — проговорил он, скидывая полушубок и швыряя его через головы в
угол нар. — Маркел молока и яиц купил; просто бал нынче будет. А Кирилловна всё свою эстетическую чистоту наводит, — сказал он улыбаясь, глядя
на Ранцеву. — Ну, теперь заваривай чай, — обратился он к ней.
Он достал из
угла натянутый
на рамку холст, который готовил давно для портрета Веры, взял краски, палитру. Молча пришел он в залу, угрюмо, односложными словами, велел Василисе дать каких-нибудь занавесок, чтоб закрыть окна, и оставил только одно; мельком исподлобья взглянул раза два
на Крицкую,
поставил ей кресло и сел сам.
В двенадцать приходил военный губернатор; не обращая никакого внимания
на советников, он шел прямо в
угол и там
ставил свою саблю, потом, посмотревши в окно и поправив волосы, он подходил к своим креслам и кланялся присутствующим.
Со времени Возрождения талант становится до некоторой степени охраной: ни Спинозу, ни Лессинга не сажали в темную комнату, не
ставили в
угол; таких людей иногда преследуют и убивают, но не унижают мелочами, их посылают
на эшафот, но не в рабочий дом.
Карл Иваныч
ставил нас
на колени лицом в
угол, и наказание состояло в физической боли, происходившей от такого положения; St.-Jérôme, выпрямляя грудь и делая величественный жест рукою, трагическим голосом кричал: «A genoux, mauvais sujet!», приказывал становиться
на колени лицом к себе и просить прощения. Наказание состояло в унижении.
Бахарев очистил
на письменном столе один
угол, куда горничная и
поставила кипевший самовар. За чаем Бахарев заговорил об опеке и об опекунах. Привалов в коротких словах рассказал, что вынес из своих визитов к Ляховскому и Половодову, а затем сказал, что строит мельницу.
— Не надо, не трудись, — не трогаясь с места, молвил Марко Данилыч. — Неважных мне надобно, таких, чтобы только можно было в красный
угол поставить. Холуйских давай да сортом пониже, лишь бы по отеческому преданию были писаны, да не было б малаксы
на них.
Вошла Аграфена Петровна с папушником, покрыла стоявший в красном
углу стол скатертью,
поставила на нем принесенную Патапом Максимычем икону, затеплила свечку, положила возле иконы хлеб и покрыла его полотенцем.
Сноп именинный вносили в комнаты,
ставили его в передний
угол под образá, и
на том месте красовался он до первого воскресенья.
— Хоть мы с тобой век бранимся, а
угол тебе у брата всегда готов, — сказал Патап Максимыч. — Бери заднюю, и моленная в твоей, значит, будет власти, поколь особого дома
на задах тебе не
поставлю. Егозу свою привози, Фленушку-то… Еще кого знаешь, человек с пяток прихвати. Авось сыты будете.
Человек в белой рубахе убрал самовар и зажег в
углу перед образом лампадку. Отец Христофор шепнул ему что-то
на ухо; тот сделал таинственное лицо, как заговорщик — понимаю, мол, — вышел и, вернувшись немного погодя,
поставил под диван посудину. Иван Иваныч постлал себе
на полу, несколько раз зевнул, лениво помолился и лег.
Мало — помалу, однако, сближение начиналось. Мальчик перестал опускать глаза, останавливался, как будто соблазняясь заговорить, или улыбался, проходя мимо нас. Наконец однажды, встретившись с нами за
углом дома, он
поставил на землю грязное ведро, и мы вступили в разговор. Началось, разумеется, с вопросов об имени, «сколько тебе лет», «откуда приехал» и т. д. Мальчик спросил в свою очередь, как нас зовут, и… попросил кусок хлеба.
— Видишь, — говорил Калистратов серому,
поставив ребром ладонь своей руки
на столе, — я иду так по тротуару, а она вот так из-за
угла выезжает в карете (Калистратов взял столовый нож и положил его под прямым
углом к своей ладони). Понимаешь?
Все пошли в нее. Добров очень нежничал с Александром Ивановичем. Он даже поддерживал его под руку, когда тот всходил
на крыльцо. Все уселись в передний
угол перед столом. Прибежавшая откуда-то впопыхах старуха хозяйка сейчас же стала
ставить на стол водку, пироги, орехи, изюм… Александр Иванович начал сейчас же пить свои четверть-рюмочки, но Вихров и Живин отказались.
— Могли; должны были! Для вас тут нет другой постели, а я заняла вашу. Вы не должны были
ставить меня в фальшивое положение. Или вы думаете, я приехала пользоваться вашими благодеяниями? Сейчас извольте занять вашу постель, а я лягу в
углу на стульях…
Долго стоял он в нерешимости со свечой в руке. В ту секунду, как отворял, он очень мало мог разглядеть, но, однако, мелькнуло лицо Кириллова, стоявшего в глубине комнаты у окна, и зверская ярость, с которою тот вдруг к нему кинулся. Петр Степанович вздрогнул, быстро
поставил свечку
на стол, приготовил револьвер и отскочил
на цыпочках в противоположный
угол, так что если бы Кириллов отворил дверь и устремился с револьвером к столу, он успел бы еще прицелиться и спустить курок раньше Кириллова.
Каждый раз, когда у Андрея собирались товарищи
на чтение нового номера заграничной газеты или брошюры, приходил и Николай, садился в
угол и молча слушал час, два. Кончив чтение, молодежь долго спорила, но Весовщиков не принимал участия в спорах. Он оставался дольше всех и один
на один с Андреем
ставил ему угрюмый вопрос...
Вместо мебели ей
поставили простой, некрашеный стол и три табуретки; в
углу стояла кровать, перешедшая, вместе с домом, от управляющего; в стену вбито было несколько гвоздей,
на которые она могла вешать свой гардероб.
Сидит в
углу толсторожая торговка Лысуха, баба отбойная, бесстыдно гулящая; спрятала голову в жирные плечи и плачет, тихонько моет слезами свои наглые глаза. Недалеко от нее навалился
на стол мрачный октавист Митропольский, волосатый детина, похожий
на дьякона-расстригу, с огромными глазами
на пьяном лице; смотрит в рюмку водки перед собою, берет ее, подносит ко рту и снова
ставит на стол, осторожно и бесшумно, — не может почему-то выпить.
Когда я согласился, он сел
на постели, не спуская ног
на пол, и уже тоном приказания велел мне
поставить сундук
на постель, к его ногам. Ключ висел у него
на гайтане, вместе с нательным крестом. Оглянув темные
углы кухни, он важно нахмурился, отпер замок, подул
на крышку сундука, точно она была горячая, и, наконец приподняв ее, вынул несколько пар белья.
Икону
поставили в передний
угол на два стула, прикрытые чистой простыней, по бокам киота встали, поддерживая его, два монаха, молодые и красивые, подобно ангелам — ясноглазые, радостные, с пышными волосами.
— Не троньте моей палки! — закричал он, побледнев и весь заколотясь в лихорадке азарта, бросился к Висленеву, вырвал палку из его рук и,
ставя ее
на прежнее место в
угол, добавил: — Моя палка чужих бьет!
Это сильное средство уничтожает нерв, и его можно капнуть только
на нижний зуб, а для верхнего считалось невозможным, но я взял одну бабу, у которой болел верхний зуб, обвязал ей ноги платком и
поставил ее в
углу кверху ногами и капнул, и она потом меня благословляла.
Он легко и ловко перешагнул через порог, освободился от ружья,
поставил его в
угол, быстрым взглядом окинул и оценил сложенные в хате пожитки и вывернутыми ногами в поршнях, не топая, вышел
на средину комнаты.
Корзина с провизией склонилась в руках ослабевшего человека, сидевшего в
углу вагона, и груши из нее посыпались
на пол. Ближайший сосед поднял их, тихо взял корзину из рук спящего и
поставил ее рядом с ним. Потом вошел кондуктор, не будя Матвея, вынул билет из-за ленты его шляпы и
на место билета положил туда же белую картонную марку с номером. Огромный человек крепко спал, сидя, и
на лице его бродила печальная судорога, а порой губы сводило, точно от испуга…
— Проси, — сказал он доложившему лакею и
поставил в
угол трубку, которую, несмотря
на то что она давно потухла, продолжал держать в руке.
Долго и молча отец ходил по двору, заглядывая во все
углы, словно искал, где бы спрятаться, а когда, наконец, вошёл в свою горницу, то плотно прикрыл за собою дверь, сел
на кровать и,
поставив сына перед собою, крепко сжал бёдра его толстыми коленями.
Невольно сравнивая эти несколько кратких месяцев со всей длинной, серой полосой прошлого, он ясно видел, что постоялка вывела его из прежней, безразличной жизни в
углу,
поставила на какой-то порог и — ушла, встряхнув его душу, обеспокоив его навсегда.
Сердобольная Наталья Николаевна, сберегая покой мужа, ухаживала за ним, боясь каким бы то ни было вопросом нарушить его строгие думы. Она шепотом велела девочке набить жуковским вакштафом и
поставить в
угол на подносике обе трубки мужа и, подпершись ручкой под подбородок, ждала, когда протоиерей выкушает свой стакан и попросит второй.
Гимназист нахмурился и скрылся. Он пошел в свою комнату, стал там в
угол и принялся глядеть
на часы; два мизинца
углом — это знак стоять в
углу десять минут. «Нет, — досадливо думал он, — при маме лучше было: мама только зонтик
ставила в
угол».
Он вошел в гостиную, куда человек только что внес лампу и
поставил ее в
угол,
на мраморную консоль.
Поставив ларец
на постель, он подошел к переднему
углу и взобравшись
на скамью, достал с полки,
на которой стоял образ, серебряный ключ.
— Приехали! — сказал генерал,
поставив трубку у кресла. Виктор Павлович, затянувшись последний раз, бережно
поставил свою
на подставку, стоящую в
углу кабинета.
— И мы от добрых-то людей не в
угол рожей, Вукол Логиныч, — обижался Брагин. — Милости просим, господа… Только не обессудьте
на нашей простоте: живем просто, можно сказать, без всякого понятия. Разве вот дом
поставим, тогда уже другие-то порядки заведем… Порфир Порфирыч, пожалуйте!